Неточные совпадения
«Да отчего же», Лев
спросил: «скажи ты мне,
Они хвостами так и головами машут?» —
«О, мудрый
царь!» Мужик ответствовал: «оне
От радости, тебя увидя, пляшут».
Он пошел со мною, сам послушал и сказал: «Из этого улья уже вылетел один рой, первак, с старой маткой; а теперь молодые матки вывелись. Это они кричат. Они завтра с другим роем вылетать будут». Я
спросил у дедушки, какие такие бывают матки? Он сказал: «А матка все равно, что
царь в народе; без нее нельзя быть пчелам».
«А — что бы я сказал на месте
царя?» —
спросил себя Самгин и пошел быстрее. Он не искал ответа на свой вопрос, почувствовав себя смущенным догадкой о возможности своего сродства с
царем.
Стояли они в два ряда,
царь спрашивает одного: «Ваша фамилия?» — «Набгольц».
— Знаете, на кого
царь похож? —
спросил Иноков. Клим безмолвно взглянул в лицо его, ожидая грубости. Но Иноков сказал задумчиво...
— Так. Значит — красного флага не пожелали? —
спрашивал Кутузов, неуместно посмеиваясь в бороду. — Ну, что ж? Теперь поймут, что
царь не для задушевной беседы с ним, а для драки.
— Что, дедушка? — вполголоса
спросил Самгин и, вздрогнув, удивленный не свойственной ему выходкой, перестал смотреть в мертвый глаз
царя.
— Вы как относитесь к
царю? —
спросил Клим.
— Братья, спаянные кровью! Так и пиши: спаянные кровью, да! У нас нет больше
царя! — он остановился,
спрашивая: — У нас или у вас? Пиши: у вас.
— Смешно
спросил? Ну — ничего! Мне, разумеется, ее не нужно, а — любопытно мне: как она жить будет? С такой красотой — трудно. И, потом, я все думаю, что у нас какая-нибудь Лола Монтес должна явиться при новом
царе.
Еще станет государь-царь меня
спрашивать...
Весь день на крейсере
царило некое полупраздничное остолбенение; настроение было неслужебное, сбитое — под знаком любви, о которой говорили везде — от салона до машинного трюма; а часовой минного отделения
спросил проходящего матроса: «Том, как ты женился?» — «Я поймал ее за юбку, когда она хотела выскочить от меня в окно», — сказал Том и гордо закрутил ус.
Вот он и
спрашивает: «А где же
царь?»
Сели они на одноколку, поехали. Стал дорогой
царь мужика
спрашивать: «Далече ли ты, мужичок, бывал?»
Царь спрашивает: «А велика ли у тебя семья?»
Стал Ермак через переводчиков
спрашивать татар: какие они люди и под чьей рукой живут? Татары говорят, что они Сибирского царства и
царь их Кучум.
Забрали они в одном городке много татар и одного почетного старика татарина. Стали
спрашивать татарина, что он за человек? Он говорит: «Я Таузик, я своего
царя Кучума слуга и от него начальником в этом городе».
Ермак стал
спрашивать Таузика про его
царя. Далеко ли его город Сибирь? Много ли у Кучума силы, много ли у него богатства? Таузик все рассказал. Говорит: «Кучум первейший
царь на свете. Город его Сибирь — самый большой город на свете. В городе этом, говорит, людей и скотины столько, сколько звезд на небе. А силы у Кучума-царя счету нет, его все
цари вместе не завоюют».
— Это
царь? —
спросил кузнец одного из запорожцев.
А то, что называют волей — эту мнимую силу, так она вовсе не в распоряжении господина, „
царя природы“, а подлежит каким-то посторонним законам и действует по ним, не
спрашивая его согласия.
Встречается ему
царь и
спрашивает: «Кого ты бранишь?» А он говорит: «Я браню того, кто меня обманул.
Входит царевич в город, видит он — народ ходит по улицам и плачет. Царевич стал
спрашивать, о чем плачут. Ему говорят: «Разве не знаешь, нынче в ночь наш
царь умер, и другого
царя нам такого не найти». — «Отчего же он умер?» — «Да, должно быть, злодеи наши отравили». Царевич рассмеялся и говорит: «Это не может быть».
Пастухи Нумитора были сердиты за это на близнецов, выбрали время, когда Ромула не было, схватили Рема и привели в город к Нумитору и говорят: «Проявились в лесу два брата, отбивают скотину и разбойничают. Вот мы одного поймали и привели». Нумитор велел отвести Рема к
царю Амулию. Амулий сказал: «Они обидели братниных пастухов, пускай брат их и судит». Рема опять привели к Нумитору. Нумитор позвал его к себе и
спросил: «Откуда ты и кто ты такой?»
В субботу вечером явился инспектор и объявил, что я и еще один из нас может идти домой, но что остальные посидят до понедельника. Это предложение показалось мне обидным, и я
спросил инспектора, могу ли остаться; он отступил на шаг, посмотрел на меня с тем грозно грациозным видом, с которым в балетах
цари и герои пляшут гнев, и, сказавши: «Сидите, пожалуй», вышел вон. За последнюю выходку досталось мне дома больше, нежели за всю историю.
— Для людей? —
спросил Белинский и побледнел. — Для людей? — повторил он и бросил свое место. — Где ваши люди? Я им скажу, что они обмануты; всякий открытый порок лучше и человечественнее этого презрения к слабому и необразованному, этого лицемерия, поддерживающего невежество. И вы думаете, что вы свободные люди? На одну вас доску со всеми
царями, попами и плантаторами. Прощайте, я не ем постного для поучения, у меня нет людей!
Потом
царь позвал слепых к себе и
спросил: каковы мои слоны?
— А не случалось ли тебе, Махметушка, у ихнего
царя полоняников выкупать? —
спросил Марко Данилыч.
— А что б ты взял с меня, Махметушка, чтоб того полоняника высвободить? —
спросил Марко Данилыч. — Человек он уж старый, моих этак лет, ни на каку работу стал негоден, задаром только царский хлеб ест. Ежели бы царь-от хивинский и даром его отпустил, изъяну его казне не будет, потому зачем же понапрасну поить-кормить человека? Какая, по-твоему, Махметушка, тому старому полонянику будет цена?
Меня, как старшего по знанию догматов церковных,
спросили… насказал я собеседникам и невесть чего: и про жертву-то ветхозаконную говорил, и про милости-то
Царя Небесного к верным праведным, а сам ровнехонько не понимал ничего, что им говорю и к чему речь клоню…
— А в Писании читала, что
царь Давид плясал перед Господом? —
спросила Варенька.
— А это что? —
спросила Дуня, указывая на картину «Ликовствование». На ней изображен был Христос с овечкой на руках, среди круга ликующих ангелов. Одни из них пляшут, другие плещут руками, третьи играют на гуслях, на свирелях, на скрипках, на трубах. Внизу
царь Давид пляшет с арфой в руках и плещущие руками пророки и апостолы. Подвела Марья Ивановна Дуню к картине.
Двести лет прошло от начала скитов;
спросить про Ярилу у окольных людей,
спросить про царь-огонь,
спросить про купальские костры — никто и не слыхивал.
— Что ж они, Пантелеюшка? — с нетерпением
спрашивала Таифа. — Про эти самые фальшивы деньги и толкуют?.. Ах ты, Господи,
Царь Небесный!..
Отродясь у меня никакого горя не было, и теперь ежели б, скажем,
царь спросил: «Что тебе надобно?
Но Егор Егорыч погружен был в какие-то случайные размышления по поводу не забытого им изречения Сперанского, который в своем письме о мистическом богословии говорил, что одни только ангелы и мудрые востока, то есть три
царя, пришедшие ко Христу на поклонение, знали его небесное достоинство; а в кельнском соборе отведено такое огромное значение сим
царям, но отчего же и простые пастыри не символированы тут? —
спросил он вместе с тем себя.
— Да вы
спросите, кто медали-то ему выхлопотал! — ведь я же! — Вы меня
спросите, что эти медали-то стоят! Может, за каждою не один месяц, высуня язык, бегал… а он с грибками да с маслицем! Конечно, я за большим не гонюсь… Слава богу! сам от
царя жалованье получаю… ну, частная работишка тоже есть… Сыт, одет… А все-таки, как подумаешь: этакой аспид, а на даровщину все норовит! Да еще и притесняет! Чуть позамешкаешься — уж он и тово… голос подает: распорядись… Разве я слуга… помилуйте!
— Что, братику, разве нам лечь поспать на минуточку? —
спросил дедушка. — Дай-ка я в последний раз водицы попью. Ух, хорошо! — крякнул он, отнимая от кружки рот и тяжело переводя дыхание, между тем как светлые капли бежали с его усов и бороды. — Если бы я был
царем, все бы эту воду пил… с утра бы до ночи! Арто, иси, сюда! Ну вот, бог напитал, никто не видал, а кто и видел, тот не обидел… Ох-ох-хонюшки-и!
— Защищая
царя? — после долгой паузы
спросила она.
— Не надо! В случае чего —
спросят тебя — ночевала? Ночевала. Куда девалась? Я отвез! Ага-а, ты отвез? Иди-ка в острог! Понял? А в острог торопиться зачем же? Всему свой черед, — время придет — и
царь помрет, говорится. А тут просто — ночевала, наняла лошадей, уехала! Мало ли кто ночует у кого? Село проезжее…
— Афанасий, — продолжал
царь, — я этими днями еду молиться в Суздаль, а ты ступай на Москву к боярину Дружине Морозову,
спроси его о здоровье, скажи, что я-де прислал тебя снять с него мою опалу… Да возьми, — прибавил он значительно, — возьми с собой, для почету, поболе опричников!
Вскоре вышли из дворца два стольника и сказали Серебряному, что
царь видел его из окна и хочет знать, кто он таков? Передав
царю имя князя, стольники опять возвратились и сказали, что царь-де
спрашивает тебя о здоровье и велел-де тебе сегодня быть у его царского стола.
— Какой народ? —
спросил Иоанн, стараясь придать чертам своим милостивое выражение. — Говори, старик, без зазора, какой народ мои опричники? Михеич поглядел на
царя и успокоился.
— Надёжа, православный
царь! Был я молод, певал я песню: «Не шуми, мати сыра-дуброва». В той ли песне
царь спрашивает у добра молодца, с кем разбой держал? А молодец говорит: «Товарищей у меня было четверо: уж как первый мой товарищ черная ночь; а второй мой товарищ…»
Вскоре
царь вышел из опочивальни в приемную палату, сел на кресло и, окруженный опричниками, стал выслушивать поочередно земских бояр, приехавших от Москвы и от других городов с докладами. Отдав каждому приказания, поговорив со многими обстоятельно о нуждах государства, о сношениях с иностранными державами и о мерах к предупреждению дальнейшего вторжения татар, Иоанн
спросил, нет ли еще кого просящего приема?
— Он самый. Уж как царь-то любит его; кажется, жить без него не может; а случись дело какое, у кого совета
спросят? Не у него, а у Бориса!
Поведи лишь
царь очами, брата родного отравил бы и не
спросил бы за что.
Сокольничий, потеряв надежду достать Адрагана, поспешил подать
царю другого кречета. Но
царь любил Адрагана и припечалился, что пропала его лучшая птица. Он
спросил у сокольничего, кому из рядовых указано держать Адрагана? Сокольничий отвечал, что указано рядовому Тришке.
Потом все они сели пить чай, разговаривали спокойно, но тихонько и осторожно. И на улице стало тихо, колокол уже не гудел. Два дня они таинственно шептались, ходили куда-то, к ним тоже являлись гости и что-то подробно рассказывали. Я очень старался понять — что случилось? Но хозяева прятали газету от меня, а когда я
спросил Сидора — за что убили
царя, он тихонько ответил...
О
царь!
Спроси меня сто раз, сто раз отвечу,
Что я люблю его. При бледном утре
Открыла я избраннику души
Любовь свою и кинулась в объятья.
При блеске дня теперь, при всем народе
В твоих глазах, великий Берендей,
Готова я для жениха и речи
И ласки те сначала повторить.
Дай-ко,
спрошу тебя,
Батюшко, светлый
царь,
Клятвы-то слушать ли,
В совесть-то верить ли,
Али уж в людях-то
Вовсе извериться?